НЕЗАЖИВАЮЩАЯ РАНА

27 января исполнилось ровно 70 лет, как была полностью снята блокада города Ленинграда. 70 лет самому массовому, самому героическому, самому продолжительному подвигу людей.
 Почти 900 дней и ночей ленинградцы совершали его.
 В сентября 1941 года, разбомбив продовольственные склады, гитлеровцы обрекли их на это.

Лидия Михайловна Кудряшова в город на Неве попала совсем маленькой девочкой. До 1940 года ее родители, так же, как и бабушки-дедушки, жили в Свеклине. Но потом Михаил Павлович (отец Л. М. Кудряшовой – ред.) уехал в Ленинград, устроился там на работу и перевез жену с дочкой. Сначала «снимали угол» у знакомых. Глава семьи работал на пятой ленинградской ТЭЦ, мама – на прядильной фабрике. Именно от фабрики и получила она комнату в коммуналке.
Из воспоминаний Лидии о той жизни остался только вид из окна – на трамвайную остановку. «Моя двоюродная сестра, она постарше меня была, — продолжает рассказ Лидия Михайловна, — говорила, что комната у нас была большая, все праздники отмечали у нас. Отец мой отличался активностью, весельем, он участвовал и побеждал в городских конкурсах плясунов – в общем, любил отдохнуть в хорошей компании».
Никто ведь не думал, что война так быстро дойдет до Ленинграда. Рабочие пятой ленинградской ТЭЦ вынуждены были жить на предприятии, домой их отпускали раз в две недели на два часа – посмотреть, не погибла ли семья. «Немцы старались бомбить строения, а в места скопления людей бомбы не сбрасывали. Думали, наверное, что без крыши и еды и так поумирают, чего на них снаряды тратить, — рассуждает Лидия Михайловна. – А рабочие ТЭЦ во время налетов выходили на улицу, как бы маскируя собой предприятие».
Когда отпускали на два часа домой, давали по две буханки хлеба, но всего только один раз донес Михаил Павлович это «богатство» до семьи: то один постовой остановит, то другой. Есть хотелось всем. Хорошо, если полбуханки оставалось. «А потом папа заболел, — продолжаем мы разговор. – Цех-то был горячий, а на улицу приходилось выбегать порой раздетыми. Сначала это была просто простуда, потом — воспаление легких и в итоге – скоротечный туберкулез. Поскольку время было военное, отца положили в военный госпиталь. Лежа в госпитале, Михаил Павлович ни на секунду не забывал о семье. От предприятия ему раз в месяц привозили пакет с продуктами. «Возьми там, в тумбочке, — говорил он навещавшей его жене. – Я поел. Накорми Лидочку». Может быть, и благодаря этому тоже Лидия и ее мама Евдокия Степановна пережили страшную блокадную зиму.
В конце июля 1942 года Евдокия Степановна стала собираться в эвакуацию. Очень не хотелось оставлять больного мужа, но он сам настоял: «Спасай дочку!» От голода девочка совсем не могла ходить. Собрав кое-какую одежду в мешок, подхватив на руки дочь, отправилась женщина на берег Ладожского озера, где шла посадка на баржи. «Что же вы, с ребенком на руках, да еще вещи тяжелые несете? – обратилась к Евдокии Степановне такая же беженка. – Давайте я вам помогу». Взяла мешок с вещами и… исчезла. И остались мать с дочкой – в чем были. Ни вещей при себе, ни, тем более, денег.
В эвакуацию плыли две баржи. На одной – женщины с детьми, родственниками, а на другой – тоже дети, но без родителей — детдомовцы. Немецкая бомба попала в ту, что везла детдомовцев. «Мама мне говорила, что до самой смерти стоял у нее в ушах детский крик», — вздыхает Лидия Михайловна. Кого-то удалось спасти, но многие погибли.
В Ярославле, куда доставили беженцев, их уже было огромное количество. Негде жить, негде работать, нечем питаться. На свой страх и риск решает женщина идти в Калининскую область, к родителям. Где пешком, где на попутной машине добрались до окрестностей Торжка. Молодой солдатик, подвозивший их, вдруг свернул в сторону с дороги: «Извини, мать, еду в часть, тебе туда нельзя». На улице темно, льет проливной дождь. Стоит посреди леса женщина с ребенком и плачет навзрыд. И сама плачет, и ребенка успокоить не может. Но, видно, кто-то свыше послал ей спасение: неподалеку оказалась небольшая деревушка, куда возвращалась непонятно откуда появившаяся женщина. Она привела бедолаг в свой дом, согрела, чем-то накормила, уложила спать.
А утром снова в путь. «В Торжок мы пришли часов в пять вечера, — рассказывает Л. М. Кузнецова. – Город весь разрушен, всюду солдаты. Остановил нас патруль: куда идем? Мама сказала, что ищем коменданта. Оказалось, что комендатура находится на другом конце города, на улице Бакунина, но в этот день мы туда уже не успевали… Еще одна ночь впереди… Куда идти, где переждать ее? «Доченька, — тронул Евдокию за руку проходивший мимо старичок – у меня дом-то разбомбили, а банька уцелела. Еды там, правда, нет, но хоть тепло… А ключ, если не дождешься меня утром с работы, положи под половицу».
Пытаясь уложить плачущую от голода дочку спать, не сразу услышала Евдокия Степановна стук в дверь. Открыла, да так и ахнула: стоят на пороге те два патрульных солдата и протягивают ей хлеб и еще какую-то еду…
Утром пошли искать коменданта. Уж совсем немного остается до родного Кувшиновского района, но дорога сюда закрыта. В комендатуре снова расплакалась дочка: «Мама, кушать хочу!» — «Что ты кричишь, глупая! – в сердцах ругается женщина, — отправят нас с тобой сейчас обратно в Ярославль, что делать будем?» Но разве объяснишь это двухлетней девочке? Тут вдруг сам комендант вышел и говорит: «Пройдемте». «У мамы аж ноги подкосились, — продолжает рассказывать Лидия Михайловна. – А ну как, действительно, отправят назад? Но комендант привел маму в какую-то комнату, достал из шкафа кусок батона, поллитровую банку с молоком и протянул маме: «Кормите ребенка!» Потом он быстро оформил нам документы и сам посадил в первую же попутную машину, велев довезти нас до Кузьмовки» (Б. Борок – ред.).
Дороги войны… Чего только на них не было, кого только не встречалось. Бесспорно, хороших и отзывчивых людей на пути Евдокии Степановны и ее дочери встретилось немало. Но были и такие, как тот шофер, что вез их до Кузьмовки. Остановив на повороте машину, он зло процедил сквозь зубы: «Плати». «Мне нечем», — ответила женщина, испуганно прижимая к себе дочку. «Знал бы, ни за что не повез», — и в адрес Евдокии «полился» отборный мат. Машина унеслась дальше, подняв густой столб пыли, а Евдокия еще долго не могла прийти в себя.
Вечером этого же дня пришли наши путники в Мытницы, их приютила двоюродная сестра Михаила Павловича. Потом как-то через сельсовет сообщили родственникам в Свеклино, и спустя два дня за ними на лошади приехал дедушка. «Тут-то мы не голодали, — вспоминает Лидия Михайловна, — тут-то нас накормили».
Осенью 1943 года отправляли в эвакуацию госпиталь, где лечился Михаил Павлович. Ехать предстояло в Читу. Поезд делал остановку в Омске, а в этом городе жила родственница Михаила Павловича. Он подумал: «Зачем ехать в неизвестность, когда есть родные люди?» — и вышел. Но случилось так, что родственница не рада была встрече и отправила его ближе к дому, то есть к Кувшинову. «Мама со своей сестрой ездили на станцию Бакунино его встречать, — рассказывает Л. М. Кудряшова. – А мы с моей двоюродной сестрой все бегали за деревню смотреть, едут ли? Я даже помню, как он был одет: в сером костюме. Папа взял меня на руки, дал мне маленький блокнотик и простой карандаш — тоненький такой, с золотистым наконечником, я что-то там пыталась рисовать».
Михаил Павлович был очень слаб. У него была уже открытая форма туберкулеза. Кровать в доме ему поставили возле лежанки. Кормила его Евдокия Степановна из отдельной посуды – специально кипятила ее в печке. Ходить он вскоре перестал совсем. «Бывало, подзовет меня к себе, — продолжает Лидия Михайловна, — попросит наклонить голову, поцелует в макушку и «Уходи», — скажет».
Приближался новый 1944 год. В декабре вдруг Михаилу Павловичу не выдали пенсию: надо повторно проходить медкомиссию. Уж как уговаривала его Евдокия Степановна, как просила отложить поездку на более теплое время года, но он был непреклонен: «На что жить будем?» А пенсия в то время у него была 86 рублей.
Вместе с ним поехали еще три мужчины. Они вернулись с фронта по ранению, но были, как говорится, «ходячие». Прошли комиссию, да зашли отметить это дело в столовую на улице Советской. Пока они там обедали, Михаил Павлович сидел в дровнях. И снова сильно простудился. И к туберкулезу добавился менингит.
Умер Михаил Павлович в конце апреля 1944 года. Ему было всего 40 лет. «А когда мы его хоронили, в начале мая, — продолжает Лидия Михайловна, — к маме подошли две женщины-беженки из Селижаровского района, одной было лет 40, другой, может быть, около 25. У них умер мальчик лет 7-10, не больше. Так вот, они сказали, что на гробик денег наскребли, а вот на то, чтобы нанять людей выкопать могилу и похоронить, денег нет. И попросили маму похоронить мальчика в папиной могиле. Знаете, мне до сих пор не дает покоя, что лежит он там безымянный, никем не поминаемый. Хочется установить имена тех женщин, имя мальчика. Я писала письмо в селижаровскую газету, но оттуда пока ничего нет».
Вообще, тема войны, ленинградской блокады для нашей героини очень больна. Эта рана не зажила в ее душе до сих пор. «Недавно по телевизору говорили, что в Санкт-Петербурге планируется реставрация Летнего сада, — говорит Лидия Михайловна. – При этом будут спилены некоторые вековые деревья. У поэта Юрия Воронова есть стихотворение «Ленинградские деревья», там строчки:
«Им долго жить,
зеленым великанам,
Когда пройдет
блокадная пора.
На их стволах –
осколочные раны,
Но не найти рубцов
от топора…»
Понимаете, даже в блокаду у умирающих от холода и голода людей не поднимались руки спилить деревья… А сейчас… Если уж так необходимо, можно ведь вывезти их — сейчас есть такая техника – куда-нибудь, где они не будут никому мешать».
Вот такая она, Лидия Михайловна Кудряшова, педагог на пенсии, счастливая мама троих детей, бабушка и жена, прожившая в браке более полувека. Да, она сейчас на пенсии, но ее руки, как говорится, скуки не знают. Она вышивает картины — натюрморты, пейзажи, иконы. Работы свои дарит друзьям и близким. В ее доме тепло, уютно и даже как-то по особому спокойно. Мы поздравляем Лидию Михайловну с этим днем – ленинградским днем Победы, желаем здоровья, благополучия, любви близких.

С. ГЕРБСТ.