Поборник слова – наш земляк великий

Начало военной службы было нелегким. Уже в январе 1919-го отец отступал под натиском белоэстонцев и белофиннов из Нарвы. Потом были долгие и безрезультатные бои за возвращение Нарвы. Эти бои он закончил уже в должности начальника штаба батальона. Год прошел в боях в Карелии. Я слышал от отца, что эти бои были очень тяжелыми. Непримиримую жестокость проявляли финны, и белые и красные. Были даже случаи своего рода ритуального каннибализма – и те, и другие «жарили котлеты» из мяса убитых врагов-соплеменников. Нравы в армии были своеобразными. Однажды отец по недосмотру подписал приказ красными чернилами. Полковой комиссар чуть не расстрелял его за это: подписывать документы красными чернилами могли, по его мнению, только большевики. За бои в Карелии отец получил награду: «право ношения особого жетона в память освобождения Советской Карелии от белофинских банд». Жетон, к сожалению, не сохранился.

В середине 1920 года дивизию, где служил отец, перебросили в Южную Украину, на врангелевский фронт. Здесь он командовал полковой разведкой, стал начальником штаба полка. Ему не пришлось участвовать в больших знаменитых операциях. Послужной список говорит о сражениях за безымянные высоты, о боях в днепровских плавнях. Приходилось участвовать в ликвидации различных банд, которых в то время развелось великое множество. К концу активных боевых действий отец стал начальником штаба тыла 15-й Инзенской Ордена Красного Знамени дивизии. После войны, до 1922 года, он служил на руководящих должностях в штабе Харьковского военного округа в Екатеринославе (Днепропетровске).

Сохранилось несколько писем, полученных отцом из дома в 1921 и 1922 годах. Обычные письма того времени: голодно, разводим огород, спасибо за посылки, ждем в отпуск, ждем совсем. Брат Борис, очень привязанный к отцу, пишет о планах жизни, о поступлении в институт, о волнениях мамы. «Сережа, дорогой, — говорит он в июне 21-го года, – ты для меня с твоих подвигов в Опочке на общественном поприще был образцом силы, которую ничто не сломит. К тебе судьба еще не совсем охладела… А вот Леша Кузьмин расстрелян в «Кроншпиле» – так, зря… » Всего 19 лет оставалось до той страшной зимы 41-го, когда не стало ни Бориса, ни всей нашей ленинградской семьи. Не осталось ни писем, ни вещей – всего того, что обычно составляет семейную память.

Отец ни разу не был ранен или контужен, но война оставила на нем свой след. Всю жизнь его периодически преследовали приступы депрессии, боязнь больших открытых пространств. Когда после окончания гражданской войны отцу предложили учиться в военной академии, он отказался, демобилизовался по состоянию здоровья и продолжил учебу на филологическом факультете Петроградского университета.

Отец вернулся в милый родительский дом на Фонтанке и перед окончанием университета, в 1925 году, женился на студентке-филологе из педагогического института имени Герцена, красавице Имочке, Серафиме Алексеевне, дочери священника из Любани, Алексея Алексеевича Полетаева. Дедушка Леша, как я его звал, был человеком неординарным. В молодости хотел поступить в консерваторию (слух у него был идеальным), но судьба судила иначе. Подчинившись отцовской воле, он закончил семинарию, женился на дочери отставного фельдшера Вельмонстрандского полка и стал деревенским священником. Конец жизни он священствовал в Любани, в церкви, которую строил знаменитый архитектор К. Тон, автор храма Христа Спасителя в Москве. При церкви был похоронен строитель первой крупной русской железной дороги Петербург-Москва инженер П. Мельников. Дедушка Леша был широко эрудированным, интересным человеком. Он подружился со своим зятем, моим отцом, и они охотно коротали порой вечера за бутылочкой. Часто дедушка Леша садился за фисгармонию (небольшой орган, похожий снаружи на пианино). Играл он виртуозно, причем не только духовную музыку, но и классику, а иной раз и плясовую. В 1930 году, незадолго до смерти, дед получил сан протоиерея.

Родители мои прожили вместе почти сорок лет до кончины отца в 1964 году. А тогда, после демобилизации, начался новый этап его жизни. Долгие военные годы кончились, пришла нэп, и жизнь постепенно входила в нормальную колею. Ожеговская молодежь любила веселиться. В доме бывали разные молодые люди из петербургской интеллигенции. Младший брат отца, дядя Женя, «белоподкладочник» – студент «элитного», как теперь называют, Путейского института, ухаживал за ученицами балетного училища. Говорили, что бывала у нас совсем юная Уланова. Дядя Боря, средний брат, учился в Институте гражданских инженеров на архитектурном факультете. К нему приходили друзья-архитекторы. Самый близкий из них, Кирилл Дмитриевич Халтурин, что-то рисовал мне и великолепно изображал звуками отход поезда. Появлялись еще пахнущие кожей ремней военные высоких рангов – знакомые отца по армии. Хорошо помню одного из них (он давал мне поиграть свой наган, вынув из него патроны), Павла Юрьевича Цеге фон Мантейфеля, носившего петлицы с четырьмя «шпалами». Потом он незаметно исчез.

Отец был немногословным, но общительным человеком, легко находившим общий язык с любыми людьми. Он начал преподавать русский язык, еще учась в университете, был в своем роде уникальным студентом. Он, например, единственный записался на курс академика Б.М. Ляпунова и так в одиночку и прослушал этот курс. Отец окончил университет в 1926 году, но еще до этого стал «своим» в небольшом кругу ленинградских лингвистов, познакомился с московскими коллегами. За 4-5 лет он был оценен и стал младшим коллегой таких известных лингвистов, как В.В. Виноградов, Б.А. Ларин. Особенно важным было знакомство с Д.Н. Ушаковым. Оно определило всю дальнейшую судьбу отца. Дмитрий Николаевич, известный русский лингвист, автор первого после Даля четырехтомного «Толкового словаря русского языка», привлек его к своей работе, и он стал часто и порой надолго ездить в Москву.

1935 год принес отцу еще одно знакомство, которое перешло в тесную дружбу, продолжавшуюся всю жизнь. В ноябре в Ленинград в командировку приехал уже известный к тому времени московский лингвист А.А. Реформатский, ровесник отца. Вот как он сам описал в своих записках первую встречу с отцом в нашем доме на Фонтанке. «Встречаемся тет-а-тет с самим. Физиономия ничего.., скорее, привлекательна. Но не больно речист, и пока выясняли, пьет ли Реформатский или еще что делает, вдруг пошло дело к 12 и шабаш! С. И., сообразив, куда штоф клонит, немедля потек «на уголок» и принес «доппель-кюммеля» в достаточном количестве… А перед этим вышла жена Ожегова, Серафима – и я замер.., как же хороша, улыбчата, пригожа… С этого дня и началась наша дружба с Барином». (Прозвище «Барин» было дано отцу Реформатским за его неизменный подчеркнуто элегантный вид.)

Начало дружбы с Реформатским совпало со сложным периодом в семейной жизни отца. Среди ожеговских знакомых была любопытная пара: брат и сестра Стельпы. Думаю, что Георгий Александрович был одним из военных знакомых отца, служившим на КВЖД. Его сестра, Зинаида Александровна, представлялась мне очень красивой женщиной. Я смутно помню их, хотя они достаточно часто начали бывать в нашем доме. Потом они перестали появляться, и вскоре мне было сообщено, что папа с мамой разводятся, причем папа женится на Зинаиде Александровне, а мама выходит замуж за Георгия Александровича. Меня это тогда мало волновало: в связи с переменой обстоятельств в жизни родителей нам с мамой почему-то предстояла поездка в Ташкент, к дядюшке мамы, и все мои мысли были связаны с этим необыкновенным предстоящим событием.

Мы отбыли в далекое семисуточное путешествие летом 1936 года. Отец провожал нас, хотя мама и ехала на свидание с новым мужем. Я был поражен роскошью «международного» вагона, обшитого снаружи желтой деревянной лакированной рейкой, отделанного сияющей бронзой и красным бархатом внутри. И отдельная уборная на каждые два двухместных купе. Запах был в вагоне особый, специфический запах международного вагона. (Помните у Блока: «молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели».) Я впервые попал в таинственную для меня Москву, куда так часто ездил отец, и ночевал в квартире в 7-м Ростовском, где последнее время он стал останавливаться у Реформатского. Видел я за один день мало, но некоторые отличия остались в памяти. Во-первых, трамваи были совсем не такие, как в Ленинграде. Во- вторых, по улицам ходили неизвестные у нас троллейбусы. И уж совсем диковинным было метро, причем не только его эскалаторы и другая техника, но и весь обиход. Народу по нынешним меркам было совсем мало. Красота и чистота станций восхищала. Процедура отправки поездов выглядела торжественно: когда посадка заканчивалась, дежурный в хвосте поезда поднимал круглый жезл, помощник машиниста громко восклицал «Готов!», двери закрывались, и поезд трогался.

Впечатления от поездки живут во мне до сих пор, но, пожалуй, здесь не место писать о них. Скажу лишь, что знакомство со Средней Азией, произошедшее неожиданно и в связи с событиями в жизни моих родителей, заставило меня услышать «Зов Востока», повлиявший на всю мою судьбу и звучащий в моей душе до сих пор.

Не знаю, что произошло за время нашей поездки в Ташкент, но по возвращении в Ленинград жизнь пошла так, будто никаких разводов и не было. Георгий Александрович и его сестра исчезли из моей жизни навсегда. Был, правда, еще один разговор с отцом перед нашим с мамой отъездом на дачу в Тихвин. Отец сказал: «Сережа, у меня к тебе очень серьезный разговор. На станции Званка, откуда идут поезда в Мурманск, вас может встретить Георгий Александрович. Он будет уговаривать маму и тебя ехать с ним. Не соглашайся и ни в коем случае не давай маме уехать с ним». Георгий Александрович не появился. Этот эпизод мне кажется характерным для отношения отца к семье. Я знаю, что были, по крайней мере, еще две попытки увести его из семьи, но обе не увенчались успехом. До последнего часа он был верен своему дому и своим близким.

Отец занимал не очень большое место в моей жизни. Мы никогда не были близки по-дружески, по-настоящему, наверное, оба были виноваты, не умея найти контакты. При этом я знаю, что он любил меня неподдельно и сильно и гордился моими успехами (коллекционировал, например, газетные вырезки обо мне). Помню, как маленьким сидел у него на коленях, за его огромным письменным столом (откуда он был? он всегда был старым) и просил нарисовать «паровоз и много-много вагончиков». Отец послушно рисовал, хотя: вообще-то рисовать не умел. Раз-другой ходили гулять. Это было событием. Особенно же большим событием стала волшебная поездка в Новгород летом 1938 года. Мы жили тогда на даче на Волхове, напротив бывшего аракчеевского поселения Селищенские казармы, где-то посередине между Новгородом и Чудовым.

Материалы и фото из семейного архива Ожеговых.

Страницу подготовила

Анна ТЕРЕНТЬЕВА

Продолжение в следующих номерах газеты