«Смотри и помни: идут!»

Воскресенье, 10 мая 2026, 10:00
Люди, Чтобы помнили
Нет комментариев

В 41-ом ей было пять. Отец поставил малышку на скамейку у окна и приказал запомнить широкую черную ленту на белом снегу. Лента шевелилась, двигалась. Шли немцы. Сегодня Клавдии Тихомировой – 90. За ее плечами – эвакуация по трупам, голод и невыносимый ужас.

Клавдия Ивановна появилась на свет в семье тракториста МТС в Тверской области, Молодотудском районе (сейчас – Оленинский). Эту территорию в нашем регионе оккупировали одной из первых – еще в октябре 1941 года. Она вспоминает, как однажды наседка привела цыплят, а немцы приказывали ее бабушке: «Курку, матка, курку!» Та отвечала: «Сейцас, сейцас я вам!» (с белорусским акцентом). Пока топилась печь, старушка забрала корзиночку, собрала туда всех птенцов и отправила их на угли. «Молилась, молилась. Всю жизнь молилась. Умирая, сказала мне: «Клавок, все отмаливаю свой грех – цыпляток жалко!» Так и жили, – говорит наша героиня, – лишь бы врагу ничего не перепало. Перед глазами страшные картинки военного детства: гитлеровцы натянут пилотки, разлягутся на полу, натаскают сена, заиграют на губных гармошках… Тогда они еще не очень свирепствовали. Позже начали вешать и расстреливать местных жителей по берегам. Жутко боялись партизан».
Когда начались бомбежки, мать спрятала Клавдию с братом в заранее вырытый отцом окопчик и наказала: «Не плачьте, а то немцы придут!» Сама побежала к мужу на работу. Полтора дня дети просидели в промерзшей земле. «Стены блестели, как новогодние игрушки», – говорит Клавдия Ивановна. Отец откопал их, посадил на свою серую лошадку по кличке «Букашка» и повез. «Немцы кругом! Какими путями его только Бог нес…» Семья миновала гитлеровский пост, а те, кто свернул не туда, попали в плен. Отец оглянулся на родной дом: «Закипело». Враги забросали только что отстроенную пятиоконную избу бутылками с зажигательной смесью – все сгорело. Добравшись до другой деревни, которой тоже почти не существовало, одно пепелище, глава семейства оставил там родных, а сам вернулся на работу.
– С нами было много женщин, пожилых, детей… Не знаю, сколько мы там пробыли. Потом нас привезли в церковь. Здание большое, купол стеклянный, стекла побитые. Говорю маме: «Как же теперь вставлять эти стеклышки?» Люди делились с нами продуктами – кто чем мог. Позже нас снова перевезли. Наверное, в Оленино, в столовую или ресторан – помещение чистое, окна большие, светлые, высокие, витрина под стеклом. А на ней – макеты двух лебедей. Я все смотрела на них и думала, почему они не моргают. Мечтала: вот пустили бы меня, я бы полизала их, наверное, сладкие. Все хотели есть. Присесть негде, как могли, на полу притулились. Пробыли здесь два дня. Эвакуировали нас на американском «студебеккере». Дорога вся изрыта, плохая, сплошные снег и грязь. Нигде не проехать. Шофер, подав назад, говорит: «Никак». Вышел посмотреть, вернулся и произносит: «Трупы». Мы, дети, решили, что его занесло на трубы. А это штабелями лежали мертвые солдатики. Как я боялась ехать на этом «студебеккере»! На каждом ухабе кричала ни своим голосом. В кабине – мать с братом, я с бабушкой и водитель. Привезли нас в вагончики-телятнички, велели скорее садиться и цепляться кто как может. Мы ехали на ступеньках. Я с мамой – на одном крыльце, бабушка с братом – рядом на другом. Братик маленький, совсем глупый. А уже весна, снежок подтаял, ступеньки обледенелые. Поезд идет, брат пляшет на этих ступеньках. Мать кричит: «Коля! Держись!» А он еще пуще пляшет. Думала только об одном: «Если он упадет – мамка повалится за ним под откос, за ней и я. Прокачусь, и «там» встретимся. Вот какие мысли были. Долго нас возили по разным населенным пунктам. Каким-то чудесным образом смогли сохранить коровушку. Водили ее следом из родной деревни с остальным скотом. И так всю войну буренка была с нами. Наконец нас привезли в деревню Плотники под Максатихой. Там прожили долго. О победе узнали ночью. Бабушка прошептала с печки: «Молчите, там люди говорят, что скоро конец». А потом нарочный (курьер) из райцентра прискакал на лошади, кричит: «Победа!» Стоял ор, вся деревня плакала – кто от горя, кто от радости, кто своих не увидит… Туда же приехал отец с Кенигсберга в 45-м. Высокий дядя нес на руках брата. Я кинулась и обняла отца за ногу. Он повернулся: «Ох, Клавок!» Все заплакали. В Плотниках пошла в школу, параллельно нянчила соседскую девочку. Сунут мне ее и велят никуда не ходить, есть остатки каши за ней. Очень хотелось не дожидаться своей очереди и съесть кашу сразу – сильно голодной была. Как-то пошли картошку сажать. Бабушки кричат брату: «Коля, беги за теми людьми, они тебе картошенки в карман сунут! Ты сразу домой беги! Никуда не заходи! Картошку никому не показывай!» Вот он принес четыре картошины, бабушка начала суп варить. Сегодня вспомнила это – наревелась. Пятилетний ребенок говорит: «Белите суп! Картошку видно! В тюрьму посадят!» Вот как жили. Собирали гнилую картошку. Какие вкусные «тошнотики» из нее получались! В Плотниках отучилась два класса. Жили потом и в других городах. Немного поучилась в Бежецке, Купишихе, затем – в Заовражье Кувшиновского района. Там закончила семь классов. Затем оказались в Борке. Меня спрашивают: «Как ты училась?» Как я могла учиться! Пять школ сменила! Двойки-тройки! И ходить лесом по пять-семь километров туда-обратно.., – продолжает рассказ наша собеседница.
Врезался ей в память еще один момент – встреча, как она считает, с самим Иосифом Виссарионовичем:
– Запамятовала, в какой деревне это случилось – часто ведь переезжали. Наверное, в 43-ем году, сижу под окном, ем муравьев. Подошли два высоких военных и один низкий, в отличной от других военной форме. Последний спросил у меня:
– Что ты делаешь?
– Ем, – отвечаю я.
– Зачем?
– Клисенько («кисленько» не выговаривала).
Он стоит, смотрит на меня:
– А где мамка?
– Не знаю, на работе.
Помолчав, спрашивает:
– Ты меня знаешь?
– Знаю.
– А кто я?
– Сталин.
Честно, случайно вырвалась фамилия. Но в лицо я его хорошо запомнила на всю жизнь. Особенно его усы – буро-рыжие, с сединой. Когда ответила ему, они молча повернулись и ушли. Вернувшись с работы, мама интересуется: «Ну что, никто не приходил?» Отвечаю: «Сталин». А мы тогда и портретов-то не видели – война шла. Но потом и сейчас гляжу на фото Сталина и уверена: видела именно его.
Клавдия Ивановна всю жизнь отработала на Каменской фабрике, прожила с мужем 53 года, воспитали троих детей, помогала им с внуками, долгие годы выхаживала больную мать. Ветеран труда и победитель соцсоревнований. Главное ее слово сегодня – не о наградах. Оно обращено к нам, молодым: «Не дай Бог ни вам, ни детям вашим, ни внукам, ни правнукам того, что досталось нам, детям войны».