Поборник слова – наш земляк великий

Бабушка Александра Федоровна работала в Каменном акушеркой в фабричной больнице. Она родила трех сыновей, старшим из которых был мой отец. В 1909 году Ожеговы переехали в Петербург, где Иван Иванович начал работать в Экспедиции заготовления государственных бумаг (ныне Гознак). Только что построенная на Фонтанке «Экспедиция» состояла из фабрики и жилого квартала с капитальными домами для рабочих, инженеров и администрации. Дед получил одну из лучших квартир, четырехкомнатную, угловую, на втором этаже – «бельэтаже». В этой квартире прошла большая часть жизни моего отца и мое детство.

У входной двери висела ручка «дергача» – звонка. Дернешь ее вниз, и в передней звенит колокольчик. Передняя большая, квадратная. На стене телефон. Он деревянный с двумя круглыми блестящими звонками наверху, с покатой крышкой посередине, на которую можно положить записную книжку. В крышке две кнопки: «А» и «Б». Нажмешь левую кнопку – из трубки голос: «группа А». Нужно ответить: «8-13, пожалуйста, барышня!» И барышня соединяет с телефоном 8-13. Были в передней вешалка, огромный платяной шкаф, большое зеркало и… холодильник. Размером вроде современного, большой. Наверху открывалась крышка и под нее засыпали колотый лед. Он держался два дня и охлаждал шкаф снизу. Вода стекала в специальное ведро под холодильником, или «ледником», как его называли. «Мужик» приносил лед. Другой приносил вязанки дров топить печки и плиту. Утром приходила молочница-«чухонка». Приходил мясник Гузанов, приносил отборное свежее мясо. Вешая его, приговаривал: «Режьте да ешьте!» Приходила прачка со странным именем Фруза. Было вообще много разных прислуживающих людей. Заходили трубочист, стекольщик, точильщик. Со двора доносились крики старьевщика-татарина «халат-халат!». После революции эти люди постепенно начали уходить. Они уходили, как актеры, отыгравшие свои роли. И постепенно менялась вся окружающая жизнь. Последними «ушли» домработницы.

Особое место в квартире занимала кухня. Тут стояла монументальная кирпичная плита с огромным железным колпаком над ней. Была еще в кухне дощатая невысокая перегородка и таинственная деревянная антресоль, где жили менявшиеся периодически домработницы – «прислуга» и уединялись на вечеринках парочки. Квартира огромная и чудесная. В ней чисто, тихо, за большими полуциркульными окнами и за толстенными стенами то лежал белый-белый снег, то шумела солнечная зелень. Зимой топили печки, на Рождество привозили елку. Радостно и светло праздновали Пасху.

Столовой и гостиной служила большая угловая комната. В ней стояли монументальный, раздвижной обеденный стол и рояль, на котором обычно спал кот Жулик. Семья не была музыкальной, и на рояле играли от случая к случаю. Большая комната оставалась центром жизни семьи до середины 30-х годов, до того времени, когда переженились все три брата молодых Ожеговых. Отношения в семье – самые лучшие. Поддерживались постоянные связи с родственниками из Екатеринбурга, Опочки, Киева. Ожеговы часто ездили туда в гости, еще чаще в Петербург приезжали братья и сестры старших Ожеговых. Вместе переживали и тяжелые времена, наступившие после революции 1917 года.

С самого начала века в России было беспокойно: японская война, события 1905 года, забастовки, Отечественная война 1914 года. Время от времени возникали бытовые трудности, но в целом привычный ритм жизни оставался относительно стабильным, особенно в мощных, почти крепостных стенах «Экспедиции». Стабильность рухнула быстро и практически неожиданно в конце 1917 года. Весь год прошел в бурном политическом водовороте, кипевшем на улицах Петрограда. Простор смертному трудно было понять, кто прав, какая из многочисленных партий сильна, а какая нет. Большевиков вообще почти не знали и не принимали всерьез, поэтому захват ими власти в октябре прошел почти незамеченным. Мало кто понимал, что 25 октября навсегда кончилась старая привычная жизнь, и Россия начала новый этап своей героической и трагической истории. Отец рассказывал, что в этот поистине исторический день не было ни «залпов» Авроры, ни бурного взятия Зимнего дворца. На Невском шла обычная жизнь, ходили трамваи, работали магазины. Но голод и «красный террор» были уже на носу. По счастью, семьи Ожеговых они коснулись меньше, чем многих и многих других.

«Экспедиция» по-прежнему оставалась элитарным, как сейчас говорят, предприятием. Деньги, которые здесь печатались, и специальные сорта бумаги для них и для ценных бумаг были нужны новой власти так же, как и старой. «Убрали» кое-кого из администрации, заменили охрану и спецслужбы, посадили и на всякий случай расстреляли директора-немца Гершельмана. Вдову же его Юлию Александровну почему-то не тронули и оставили в покое до самого начала Великой Отечественной войны. Она несколько повредилась в рассудке и, гуляя по двору со своей левреткой Долли, во всеуслышание ругала советскую власть. Нередко она заходила к старым знакомым, бывала и у Ожеговых, которые по своей интеллигентности не решались отказать ей от дома. Исчезла Юлия Александровна только на второй день войны, когда начала громогласно заявлять: «Слава Богу, наконец-то придут немцы и наведут порядок!»

О своем детстве и ранней молодости отец  рассказывал мало, поэтому о его гимназических годах я знаю очень немного. Учился он в Санкт-Петербургской 5-й гимназии. Сохранились книги, которыми его награждали «за примерное поведение и отличные успехи». На латунной пряжке его гимназического ремня, хранившегося в письменном столе, были вытиснены буквы СП5Г. Конечно же, гимназисты расшифровывали эту аббревиатуру по-своему: «С… полагается 5 горшков». Гимназия находилась на Екатерингофском проспекте, у пересечения его с Английским проспектом. Бегал отец в гимназию вместе со своим одноклассником Вячеславом Петровым.

Дорога была интересной, по пешеходному Английскому мостику, через Фонтанку и дальше, мимо Покровской площади к Екатерининскому каналу. На Фонтанке с ранней весны до поздней осени стояли баржи, главным образом с дровами и глиняной посудой. К осени вдоль всей набережной на булыжной мостовой вырастали бесконечные поленницы дров. Ими топился весь Петербург. К весне дрова постепенно исчезали. По набережной грохотали телеги с кладью, запряженные огромными битюгами. Битюгов возчики поили из специальных гранитных водоразборных фонтанов, стоявших у пересечения Фонтанки с большими улицами. Изо ртов львиных морд-масок, прикрепленных к приземистому обелиску, вода лилась в гранитные поилки, похожие то ли на огромные раковины, то ли на большие ванны. Лошади деликатно пили из них. Вдалеке, за Калинкиным мостом, виднелись циклопические силуэты подъемных кранов Адмиралтейского судостроительного завода. А еще на набережной были удивительные общественные уборные. Железный экран на тонких ножках не доходил до земли, и виднелись ноги людей, справлявших нужду. Много интересного встречалось на пути в гимназию.

На Покровской площади стояла красивая церковь, перед ней шумел небольшой базарчик. Одноногая шарманка играла «Разлуку». На шарманке стоял ящичек со свернутыми фантиком бумажками  – «счастьем». Зеленый попугай за пятак вытаскивал таинственное «счастье», в котором содержалось загадочное предсказание. Торговали нехитрыми игрушками «тещин язык» и «уйди-уйди», леденцами-петушками на палочках и удивительно вкусным мороженым из сундука на колесах. Гимназические шалости были в общем-то достаточно невинными. В лавках узнавали, нет ли «жареных аористов» или другой подобной чепухи. Газетчиков спрашивали: «Голос» есть?» – «Есть». – «Время» есть?» – «Есть». – «Ну, так спой что-нибудь!» и, счастливые, убегали со всех ног. В гимназии «доводили» начальство. На большой перемене толпа гимназистов собиралась на лестнице и начинала глухо и тревожно скандировать: «Ум-па, ум-па, ум-па» На этом фоне дискант выводил: «Мини-мини яссы, у-ква-ква!»

Недавно я побывал в бывшей пятой гимназии, одной из лучших в былое время в Петербурге. В здании тишина и запустение. Огромными, пыльными окнами смотрит во двор гимнастический зал. Знакомая по рассказам лестница грязновата и неуютна… В старших классах отец полюбил шахматы, состоял в сокольском спортивном обществе и играл в новый тогда футбол. Любовь к шахматам со временем прошла, а вот футбол не был забыт. В эру телевидения отец с увлечением смотрел трансляции футбольных матчей.

Облик Петрограда времен отцовского детства был не похож на современный. Основная застройка улиц и площадей центральной части города уже давно сложилась и мало отличалась от того, что мы видим сейчас. Но граница города проходила сразу за Путиловским заводом, за Александро-Невской лаврой. На Островах стояли загородные дачи. Поездки в Гатчину и Ораниенбаум были чуть ли не приключением. Совершенно в иной, чем сейчас, обстановке шла жизнь города. Не было асфальта, не было автомобилей, не было светофоров, радио, метро – большинства того, без чего невозможно представить сегодня нашу жизнь. Главные улицы в центре мостили «торцами» – шестигранными деревянными чурками, пропитанными дегтем. По ним неслышно цокали лошадиные копыта и мягко катились колеса экипажей. Все обычные улицы и площади имели булыжные мостовые из округлых камней – булыжника, уложенного с уклоном к середине проезда. Во время дождя посередине улиц бежали ручьи, стекая в многочисленные речки и каналы. Основной вид транспорта – лошади. На извозчиках и в собственных экипажах ездила «чистая» публика, грузы развозили на «ломовиках». Специальные «выезды» имели пожарные части. Дворники, носившие белые передники с медными бляхами, имели на вооружении жестяные совки, куда они обязаны были сметать «яблоки», оставляемые на мостовой лошадьми. Непременной деталью городского пейзажа были и воробьи, добывавшие из лошадиных «яблок» зерна овса. К переезду Ожеговых из Каменного произошла революция в городском транспорте. В 1907 году по Невскому начал ходить трамвай. Красивые ярко-красные вагоны сияли блеском больших окон и латуни ручек и фонарей. Трамваи быстро вытеснили конки. Одновременно появились и первые автомобили-«моторы». Жизнь шла своим чередом до самого Октябрьского переворота. Потрясения войны и февральской революции еще, казалось, не предвещали глобальной катастрофы.

Но она наступила, и наступила почти мгновенно. Чтобы удержать власть, большевики прибегли к жестокому террору, в ответ началось сопротивление, и великая страна была расколота. Каждая семья, каждый человек оказались перед выбором – с кем идти? Куда? Не миновала эта чаша и Ожеговых. Внешне все шло заведенным порядком. Дед работал на своей прежней должности, мальчики ходили в гимназию, «Экспедиция» стояла цитаделью спокойствия в бурном море революции и начавшейся гражданской войны. Только жить становилось все труднее и труднее. Не хватало хлеба, дров, выключали электричество, воду. Пустели магазины и росли цены. Раскол прошел по дружной семье Ожеговых-Дегожских. Более демократичные Ожеговы склонялись к революции. Кто-то из Дегожских ушел к белым.

Отец сделал свой выбор в конце 1918 года. Летом он окончил гимназию и поступил в Петроградский университет. Однако учиться в нем отец тогда не стал. Он уехал к родным по матери в городок Опочку и, будучи членом партии эсеров, устанавливал там советскую власть. Когда именно и почему отец оказался эсером, он никому не говорил. Даже о самом этом факте сказал мне только на закате своей жизни, объясняя, почему он не стал членом коммунистической партии. «Ведь при вступлении, – сказал он, – мне пришлось бы упомянуть об этом факте, и неизвестно, чем бы все это кончилось… » 5 декабря 1918 года отец зачислился добровольцем в Красную Армию.

Материалы и фото С.И. Ожегова – из семейного архива Ожеговых.

Страницу подготовила Анна ТЕРЕНТЬЕВА

Продолжение. Начало в № 4 за 30 января 2025 г.